Будто без национальной литературной премии мы не знали, что Рейн – поэт.
Лауреатом национальной литературной премии «Поэт» стал Евгений Рейн. И это правильно.
О своем публичном дебюте Рейн рассказал так. Окончивший школу юнец готовился к поступлению в институт — никак не литературный. Стихотворение «написалось» в тетради по химии. В коей было сразу отнесено в газету — тоже отнюдь не литературную. В районку «Ленинградская здравница».
...И назавтра я стал печатным поэтом/ с гонораром и авторским экземпляром./ И потом, когда тридцать лет/ я бился головой о стенку,/ кричал, настаивал, матерился,/ пускался в лобовые и фланговые атаки,/ французский коньяк с негодяями,/ ловчил в международных интригах,/ оплакивал зарубленные верстки, — / я вспоминал этот летний полдень в Териоках,/ эту горячую, с запахом линотипа газетку,/ главного редактора/ в бобочке гнилой розы, — / и думал о базарных, щербатых тарелках,/ этих Весах Судьбы,/ о гирях и разновесках,/ брошенных вертикально, от зенита к надиру. / Окончательно — / Мене, мене, текел, упарсин.
В этих органных строках переплетаются испепеляющий ужас, желчная горечь и беззаконное, абсурдное, запредельное счастье, что камня на камне не оставляет от всех исторических и биографических обстоятельств, от всех неоспоримо верных соображений и язвительных толкований.
Поэзия Рейна не пресловутые «лучшие слова в лучшем порядке», но слова как таковые (и потому — лучшие), отвергающие любой «порядок», льющиеся бешеным потоком, неведомо куда уносящие того, кому выпала единственная доля — петь. Петь, когда есть дыхание и когда кажется, что вот-вот оно навсегда исчезнет. Петь обо всем, что видишь, слышишь и осязаешь. Петь, проклиная треклятое ремесло и курьезную участь, но всей душой и всей плотью своей зная — нет и быть не могло иного удела. Только неудержимыми словесными раскатами и грандиозными перепадами интонации можно заклясть жестокое и глумливое время, вернуть пожранное им счастье, одолеть собственное задыханье, слабости, компромиссы, промахи, закидоны — и черную дурь тотальной энтропии, глумливо меняющей страшные «исторические» маски.
Цвета, линии и объемы, звуки и запахи, чувства, страсти, судьбы и мысли обречены исчезновению, если не обретут новую — лучшую — жизнь в лавине густых и ярких слов. Не важно, что какие-то из них кажутся «чужими» — цитаты, легенды, анекдоты, переливаясь непредсказуемыми новыми оттенками, артельно строят удивительную, гудящую мелодию жизни. Несмотря ни на что — прекрасной.
Ведь... дело не в соседях, типаж здесь ни при чем, — / кто эту жизнь отведал, тот знает, что почём./ Почём бутылка водки и чистенький гальюн./ А то, что люди волки, сказал латинский лгун./ Они не волки. Что же? Я не пойму, бог весть./ Но я бы мог такие свидетельства привесть,/ что обломал бы зубы и лучший богослов./ И всё-таки спасибо за всё, за хлеб и кров/ тому, кто назначает нам пайку и судьбу,/ тому, кто обучает бесстыдству и стыду,/ кто учит нас терпенью и душу каменит,/ кто учит просто пенью и пенью аонид,/ тому, кто посылает нам дом или развал/ и дальше посылает белоголовый вал.
Без этой раскаленной благодарности не было бы ни могучего, изобилующего прицельно точными деталями, фантасмагорического эпоса Евгения Рейна, ни его истовой исповедальной лирики. А они есть. Как вроде бы давно сгинувшие, но сущие пиры и рыданья, разрывы и загулы, авантюры и свиданья, удачи и катастрофы. Как экземпляр «Ленинградской здравницы» с неведомым нам стишком и первая книга стихов «Имена мостов», вырвавшаяся на белый свет с тяжкими цензурными увечьями, когда поэту было почти пятьдесят. Как сильно припоздавшая слава со всеми надлежащими атрибутами. Как совсем недавние стихи: Ничего нет на свете лучше/ чая «пиквик» с лимоном и бисквитом/ на веранде старого отеля <...> Вот и я сижу здесь долго-долго,/ жду открытия ночного клуба./ Впрочем, что мне делать там, не знаю./ Выбираю я такое кресло,/ чтобы видеть вертящиеся двери./ Может быть, судьба пошлет удачу,/ и войдет тот человек, который/ обещал, что он меня не бросит./ Попугай (он собственность швейцара)/ закричит, он знает эсперанто:/ «Наконец-то, наконец-то, наконец-то!»/ Я переведу его на русский/ и скажу: «Да, птица, наконец-то!»
Будто без национальной литературной премии мы не знали, что Рейн — поэт.
- Контекст