Работа всей жизни

«Всякий раз, когда я сижу на совещании с участием министра, мне хочется встать, забраться на стол и, растоптав все бумажки, заорать: да пошли вы все! Невозможно же так работать — ничего не делая, а только создавая видимость…»

Об этом несколько лет назад мне рассказывал чиновник одного из министерств. Министерства того уже нет. Чиновник уже давно не чиновник. Теперь он придумывает инвестиционные проекты в одной консалтинговой фирме, а затем убеждает чиновников довести их до ума: построить, оснастить, запустить.

«Из ста проектов, которые я готовлю, выживает десять, из них только за один в результате не стыдно. Но это очень хороший результат», — рассказывает он, демонстрируя фотографии новенького аэропорта в одном из тундровых регионов. Мы давно знакомы, и я честно спрашиваю: «Тебе хорошо за это платят?» Он не жалуется, но говорит, что деньги тут не главное: «Можно зарабатывать больше, но мне нравится это делать».

Таких людей, которым по-настоящему интересно что-то делать, немного. Еще меньше тех, кто делает свое дело профессионально и качественно. Можно долго спорить о том, почему люди не хотят и не умеют работать. Я полагаю, потому что никто никогда нам не объяснял, что работать — это хорошо, а хорошо работать — главный смысл в жизни каждого.

Понятие труда у нас отсутствует как в иерархии общественных, так и в структуре личных ценностей. Советская система, наглухо похоронившая понятие личности, личного творчества и личной ответственности, обрекла нас на пошлые поиски работы по блату, подтасовку больничных и массовый исход с предприятий ровно в семь и ни минутой позже. В советском обществе работа была повинностью, необходимым условием выживания, искусственным долгом перед абстрактным обществом и конкретным государством. На работе люди делали максимум, чтобы сделать минимум. Бесконечные перерывы на обед, перекуры, пересуды — все это позволяло отделаться от работы хоть на минутку.

Работа в советском обществе была ежедневной симуляцией на тему. За редким исключением (преимущественно в среде научной интеллигенции) люди не делали ничего или делали вид. И это имело вполне очевидный результат. В Советском Союзе плохо строили, пекли, шили, рисовали, чинили и красили.

Сегодня многое изменилось. Но только внешне. Появились красивые слова про «корпоративную культуру» и «миссию компании», которые твердолобые начальники заставляют изо дня в день пережевывать офисный планктон. А ему что — пожевал и выплюнул. И снова разговоры о том, чтобы «дотянуть до пятницы», «отделаться по-быстрому».

Большинство рассуждает так: я же не на себя работаю, так зачем делать эту работу хорошо? Но в этой, казалось бы, очевидной логике есть парадоксальная брешь. Когда делаешь свою работу хорошо — ты получаешь от этого удовольствие, ты начинаешь чего-то стоить. И эта стоимость несоизмеримо больше текущей зарплаты. Когда работаешь плохо — унижаешь себя. В среднем современный человек тратит на работу треть своей жизни. Это слишком большой кусок жизни, чтобы его ненавидеть и относиться к нему безответственно.

Одна моя знакомая, которой уже очень много лет, в молодости работала на фабрике по производству одежды, как и большинство ее сверстниц. Задача этих молодых женщин заключалась в том, что они, получив, например, готовое пальто, должны были проконтролировать пуговицы. Пуговицы пришивались автоматически, и большинство работниц, не проверяя, кидали готовую одежду «на выпуск». Моя же знакомая проверяла каждую пуговицу, и если видела брак — переделывала.

Индивидуальный подход обходился ей недешево. Она не дорабатывала до установленных нормативов, тормозила процесс производства и, как следствие, в конце каждого месяца получала выговор и штраф. «Тебе нужно работу делать, а не пуговицы пришивать!» — ругала ее начальница смены.

На любые попытки моей знакомой возразить, что пришивать пуговицы — это и есть ее работа, начальница только махала рукой: мол, сумасшедшая, что тут скажешь. На все мои вопросы, зачем же она вопреки здравому смыслу пришивала эти несчастный пуговицы, она всегда отвечала: «Потому что каждый должен делать свою работу хорошо». И приводила пример: «В Москве так мало людей, на одежде которых пришиты все фабричные пуговицы. И я знаю, что все эти люди мои».